Неточные совпадения
Домой приехав, пистолеты
Он осмотрел, потом вложил
Опять их в ящик и, раздетый,
При свечке, Шиллера открыл;
Но
мысль одна его объемлет;
В нем сердце грустное не дремлет:
С неизъяснимою красой
Он видит Ольгу пред собой.
Владимир книгу закрывает,
Берет перо; его стихи,
Полны любовной чепухи,
Звучат и льются. Их читает
Он вслух, в лирическом жару,
Как Дельвиг пьяный на пиру.
Но тише! Слышишь? Критик строгий
Повелевает сбросить нам
Элегии венок убогий
И нашей братье рифмачам
Кричит: «Да перестаньте плакать,
И всё
одно и то же квакать,
Жалеть о прежнем, о былом:
Довольно, пойте о другом!»
— Ты прав, и верно нам укажешь
Трубу, личину и кинжал,
И
мыслей мертвый капитал
Отвсюду воскресить прикажешь:
Не так ли, друг? — Ничуть. Куда!
«Пишите оды, господа...
И сердцем далеко носилась
Татьяна, смотря на луну…
Вдруг
мысль в уме ее родилась…
«Поди, оставь меня
одну.
Дай, няня, мне перо, бумагу
Да стол подвинь; я скоро лягу;
Прости». И вот она
одна.
Всё тихо. Светит ей луна.
Облокотясь, Татьяна пишет.
И всё Евгений на уме,
И в необдуманном письме
Любовь невинной девы дышит.
Письмо готово, сложено…
Татьяна! для кого ж оно?
Даже начальство изъяснилось, что это был черт, а не человек: он отыскивал в колесах, дышлах, [Дышло — толстая оглобля, прикрепляемая к середине передней оси повозки при парной упряжке.] лошадиных ушах и невесть в каких местах, куда бы никакому автору не пришло в
мысль забраться и куда позволяется забираться только
одним таможенным чиновникам.
Но в продолжение того, как он сидел в жестких своих креслах, тревожимый
мыслями и бессонницей, угощая усердно Ноздрева и всю родню его, и перед ним теплилась сальная свечка, которой светильня давно уже накрылась нагоревшею черною шапкою, ежеминутно грозя погаснуть, и глядела ему в окна слепая, темная ночь, готовая посинеть от приближавшегося рассвета, и пересвистывались вдали отдаленные петухи, и в совершенно заснувшем городе, может быть, плелась где-нибудь фризовая шинель, горемыка неизвестно какого класса и чина, знающая
одну только (увы!) слишком протертую русским забубенным народом дорогу, — в это время на другом конце города происходило событие, которое готовилось увеличить неприятность положения нашего героя.
Если бы Чичиков прислушался, то узнал бы много подробностей, относившихся лично к нему; но
мысли его так были заняты своим предметом, что
один только сильный удар грома заставил его очнуться и посмотреть вокруг себя; все небо было совершенно обложено тучами, и пыльная почтовая дорога опрыскалась каплями дождя.
— Уму непостижимо! — сказал он, приходя немного в себя. — Каменеет
мысль от страха. Изумляются мудрости промысла в рассматриванье букашки; для меня более изумительно то, что в руках смертного могут обращаться такие громадные суммы! Позвольте предложить вам вопрос насчет
одного обстоятельства; скажите, ведь это, разумеется, вначале приобретено не без греха?
Все у них было как-то черство, неотесанно, неладно, негоже, нестройно, нехорошо, в голове кутерьма, сутолока, сбивчивость, неопрятность в
мыслях, —
одним словом, так и вызначилась во всем пустая природа мужчины, природа грубая, тяжелая, не способная ни к домостроительству, ни к сердечным убеждениям, маловерная, ленивая, исполненная беспрерывных сомнений и вечной боязни.
— А знаете, Павел Иванович, — сказал Манилов, которому очень понравилась такая
мысль, — как было бы в самом деле хорошо, если бы жить этак вместе, под
одною кровлею, или под тенью какого-нибудь вяза пофилософствовать о чем-нибудь, углубиться!..
Посмотрите, вот нас двое умных людей; мы знаем заранее, что обо всем можно спорить до бесконечности, и потому не спорим; мы знаем почти все сокровенные
мысли друг друга;
одно слово — для нас целая история; видим зерно каждого нашего чувства сквозь тройную оболочку.
А мы, их жалкие потомки, скитающиеся по земле без убеждений и гордости, без наслаждения и страха, кроме той невольной боязни, сжимающей сердце при
мысли о неизбежном конце, мы не способны более к великим жертвам ни для блага человечества, ни даже для собственного счастия, потому, что знаем его невозможность и равнодушно переходим от сомнения к сомнению, как наши предки бросались от
одного заблуждения к другому, не имея, как они, ни надежды, ни даже того неопределенного, хотя и истинного наслаждения, которое встречает душа во всякой борьбе с людьми или с судьбою…
Когда ночная роса и горный ветер освежили мою горячую голову и
мысли пришли в обычный порядок, то я понял, что гнаться за погибшим счастием бесполезно и безрассудно. Чего мне еще надобно? — ее видеть? — зачем? не все ли кончено между нами?
Один горький прощальный поцелуй не обогатит моих воспоминаний, а после него нам только труднее будет расставаться.
Он покраснел; ему было стыдно убить человека безоружного; я глядел на него пристально; с минуту мне казалось, что он бросится к ногам моим, умоляя о прощении; но как признаться в таком подлом умысле?.. Ему оставалось
одно средство — выстрелить на воздух; я был уверен, что он выстрелит на воздух!
Одно могло этому помешать:
мысль, что я потребую вторичного поединка.
Во мне два человека:
один живет в полном смысле этого слова, другой
мыслит и судит его; первый, быть может, через час простится с вами и миром навеки, а второй… второй?..
Она сидела неподвижно, опустив голову на грудь; пред нею на столике была раскрыта книга, но глаза ее, неподвижные и полные неизъяснимой грусти, казалось, в сотый раз пробегали
одну и ту же страницу, тогда как
мысли ее были далеко…
Мысль не застать ее в Пятигорске молотком ударяла мне в сердце! —
одну минуту, еще
одну минуту видеть ее, проститься, пожать ее руку…
Итак, размена чувств и
мыслей между нами не может быть: мы знаем
один о другом все, что хотим знать, и знать больше не хотим; остается
одно средство: рассказывать новости.
— Я думаю, что у него очень хорошая
мысль, — ответил он. — О фирме, разумеется, мечтать заранее не надо, но пять-шесть книг действительно можно издать с несомненным успехом. Я и сам знаю
одно сочинение, которое непременно пойдет. А что касается до того, что он сумеет повести дело, так в этом нет и сомнения: дело смыслит… Впрочем, будет еще время вам сговориться…
— Да что же это я! — продолжал он, восклоняясь опять и как бы в глубоком изумлении, — ведь я знал же, что я этого не вынесу, так чего ж я до сих пор себя мучил? Ведь еще вчера, вчера, когда я пошел делать эту… пробу, ведь я вчера же понял совершенно, что не вытерплю… Чего ж я теперь-то? Чего ж я еще до сих пор сомневался? Ведь вчера же, сходя с лестницы, я сам сказал, что это подло, гадко, низко, низко… ведь меня от
одной мысли наяву стошнило и в ужас бросило…
Мелькала постоянно во все эти дни у Раскольникова еще
одна мысль и страшно его беспокоила, хотя он даже старался прогонять ее от себя, так она была тяжела для него! Он думал иногда: Свидригайлов все вертелся около него, да и теперь вертится; Свидригайлов узнал его тайну; Свидригайлов имел замыслы против Дуни. А если и теперь имеет? Почти наверное можно сказать, что да.А если теперь, узнав его тайну и таким образом получив над ним власть, он захочет употребить ее как оружие против Дуни?
Одна уже
мысль эта приводила его в мрачную ярость.
Оставшись
одна, Соня тотчас же стала мучиться от страха при
мысли, что, может быть, действительно он покончит самоубийством.
«Так, верно, те, которых ведут на казнь, прилепливаются
мыслями ко всем предметам, которые им встречаются на дороге», — мелькнуло у него в голове, но только мелькнуло, как молния; он сам поскорей погасил эту
мысль… Но вот уже и близко, вот и дом, вот и ворота. Где-то вдруг часы пробили
один удар. «Что это, неужели половина восьмого? Быть не может, верно, бегут!»
Один какой-нибудь стакан пива, кусок сухаря — и вот, в
один миг, крепнет ум, яснеет
мысль, твердеют намерения!
Он шел, смотря кругом рассеянно и злобно. Все
мысли его кружились теперь около
одного какого-то главного пункта, — и он сам чувствовал, что это действительно такой главный пункт и есть и что теперь, именно теперь, он остался
один на
один с этим главным пунктом, — и что это даже в первый раз после этих двух месяцев.
Он не раскрыл ее и теперь, но
одна мысль промелькнула в нем: «Разве могут ее убеждения не быть теперь и моими убеждениями? Ее чувства, ее стремления по крайней мере…»
И хоть я и далеко стоял, но я все, все видел, и хоть от окна действительно трудно разглядеть бумажку, — это вы правду говорите, — но я, по особому случаю, знал наверно, что это именно сторублевый билет, потому что, когда вы стали давать Софье Семеновне десятирублевую бумажку, — я видел сам, — вы тогда же взяли со стола сторублевый билет (это я видел, потому что я тогда близко стоял, и так как у меня тотчас явилась
одна мысль, то потому я и не забыл, что у вас в руках билет).
Одна внезапная посторонняя
мысль вдруг почти рассмешила его...
— Вечно
одно и то же! — вскричал раздражительно Раскольников. — У вас только и в
мыслях, что они! Побудьте со мной.
Тут вспомнил кстати и о — кове мосте, и о Малой Неве, и ему опять как бы стало холодно, как давеча, когда он стоял над водой. «Никогда в жизнь мою не любил я воды, даже в пейзажах, — подумал он вновь и вдруг опять усмехнулся на
одну странную
мысль: ведь вот, кажется, теперь бы должно быть все равно насчет этой эстетики и комфорта, а тут-то именно и разборчив стал, точно зверь, который непременно место себе выбирает… в подобном же случае.
Все ли слова между ними были прямо произнесены или обе поняли, что у той и у другой
одно в сердце и в
мыслях, так уж нечего вслух-то всего выговаривать да напрасно проговариваться.
У меня тогда
одна мысль выдумалась, в первый раз в жизни, которую никто и никогда еще до меня не выдумывал!
«Чем, чем, — думал он, — моя
мысль была глупее других
мыслей и теорий, роящихся и сталкивающихся
одна с другой на свете, с тех пор как этот свет стоит? Стоит только посмотреть на дело совершенно независимым, широким и избавленным от обыденных влияний взглядом, и тогда, конечно, моя
мысль окажется вовсе не так… странною. О отрицатели и мудрецы в пятачок серебра, зачем вы останавливаетесь на полдороге!
Но он все-таки шел. Он вдруг почувствовал окончательно, что нечего себе задавать вопросы. Выйдя на улицу, он вспомнил, что не простился с Соней, что она осталась среди комнаты, в своем зеленом платке, не смея шевельнуться от его окрика, и приостановился на миг. В то же мгновение вдруг
одна мысль ярко озарила его, — точно ждала, чтобы поразить его окончательно.
Да я сам знаю, и в тайне храню, сочинения два-три таких, что за
одну только
мысль перевесть и издать их можно рублей по сту взять за каждую книгу, а за
одну из них я и пятисот рублей за
мысль не возьму.
— Да, я действительно вошь, — продолжал он, с злорадством прицепившись к
мысли, роясь в ней, играя и потешаясь ею, — и уж по тому
одному, что, во-первых, теперь рассуждаю про то, что я вошь; потому, во-вторых, что целый месяц всеблагое провидение беспокоил, призывая в свидетели, что не для своей, дескать, плоти и похоти предпринимаю, а имею в виду великолепную и приятную цель, — ха-ха!
Так, были какие-то
мысли или обрывки
мыслей, какие-то представления, без порядка и связи, — лица людей, виденных им еще в детстве или встреченных где-нибудь
один только раз и об которых он никогда бы и не вспомнил; колокольня В—й церкви; биллиард в
одном трактире и какой-то офицер у биллиарда, запах сигар в какой-то подвальной табачной лавочке, распивочная, черная лестница, совсем темная, вся залитая помоями и засыпанная яичными скорлупами, а откуда-то доносится воскресный звон колоколов…
Все это, и слухи и случайности, совпало у меня тогда в
одну мысль.
Он ни о чем не думал, да и не хотел думать; но грезы вставали
одна за другою, мелькали отрывки
мыслей, без начала и конца и без связи.
Сказав это, он вдруг смутился и побледнел: опять
одно недавнее ужасное ощущение мертвым холодом прошло по душе его; опять ему вдруг стало совершенно ясно и понятно, что он сказал сейчас ужасную ложь, что не только никогда теперь не придется ему успеть наговориться, но уже ни об чем больше, никогда и ни с кем, нельзя ему теперь говорить. Впечатление этой мучительной
мысли было так сильно, что он, на мгновение, почти совсем забылся, встал с места и, не глядя ни на кого, пошел вон из комнаты.
Вдруг он вздрогнул:
одна, тоже вчерашняя,
мысль опять пронеслась в его голове. Но вздрогнул он не оттого, что пронеслась эта
мысль. Он ведь знал, он предчувствовал, что она непременно «пронесется», и уже ждал ее; да и
мысль эта была совсем не вчерашняя. Но разница была в том, что месяц назад, и даже вчера еще, она была только мечтой, а теперь… теперь явилась вдруг не мечтой, а в каком-то новом, грозном и совсем незнакомом ему виде, и он вдруг сам сознал это… Ему стукнуло в голову, и потемнело в глазах.
Я сам хотел добра людям и сделал бы сотни, тысячи добрых дел вместо
одной этой глупости, даже не глупости, а просто неловкости, так как вся эта
мысль была вовсе не так глупа, как теперь она кажется, при неудаче…
«Все это условно, все относительно, все это
одни только формы, — подумал он мельком,
одним только краешком
мысли, а сам дрожа всем телом, — ведь вот надел же!
Боль от кнута утихла, и Раскольников забыл про удар;
одна беспокойная и не совсем ясная
мысль занимала его теперь исключительно.
Только видишь: я думал, что подгадил, а мне, сходя с лестницы,
мысль одна пришла, так и осенила меня: из чего мы с тобой хлопочем?
А Заметов, оставшись
один, сидел еще долго на том же месте, в раздумье. Раскольников невзначай перевернул все его
мысли, насчет известного пункта, и окончательно установил его мнение.
Клочки и отрывки каких-то
мыслей так и кишели в его голове; но он ни
одной не мог схватить, ни на
одной не мог остановиться, несмотря даже на усилия…
Мысль тогда у меня пронеслась, так
одна, быстро, как молния; крепко уж, видите ли, убежден я был тогда, Родион Романыч.
Уж
одно то показалось ему дико и чудно, что он на том же самом месте остановился, как прежде, как будто и действительно вообразил, что может о том же самом
мыслить теперь, как и прежде, и такими же прежними темами и картинами интересоваться, какими интересовался… еще так недавно.
Он был как бы сам не свой. Он даже и на месте не мог устоять
одной минуты, ни на
одном предмете не мог сосредоточить внимания;
мысли его перескакивали
одна через другую, он заговаривался; руки его слегка дрожали.